Русская сексуальная культура

Древнеславянское язычество не отличалось особым целомудрием. Сексуальность была космическим принципом. Женственная березка нежно и страстно сплеталась с могучим дубом; мать-сыра земля оплодотворялась небесным дождем. Наряду с женскими божествами плодородия, был и фаллический бог – род. Типичный древнерусский фаллический образ – животное, особенно лев, с длинным не то хвостом, не то половым членом. Такие изображения сохранились в скульптурном декоре средневековых церквей (например, Дмитриевского собора во Владимире). Существовали многочисленные оргиастические праздники, когда мужчины и женщины сообща купались голыми. В некоторых ритуалах мужчины символически оплодотворяли землю, женщины вызывали дождь и т.д.

После крещения Руси с языческими обрядами и представлениями началась борьба. Православие считает сексуальность нечистым порождением дьявола. Сексуальное желание, «похоть» обычно изображалась в женском обличье. Целомудрие, девственность, отказ от половых сношений даже в браке (жить, «плотногодия не творяху») почитались «святым делом», отступления от этого аскетического принципа считались допустимыми и законными только в браке («в своей бо жене нет греха») и «чадородия ради», а не «слабости ради». Половое воздержание было обязательным по всем воскресеньям, праздникам, пятницам и субботам, а также во все постные дни. Считалось, что ребенок, зачатый в неположенный день, уже несет на себе бремя греха.

Церковь стремилась поставить под свой контроль не только поведение людей, но и их помыслы. Сексуальные грехи занимали важное место в исповеди. Священники XYI в. не стеснялись задавать «мужам и отрокам» многочисленные конкретные вопросы: «Или свой язык в чужой рот вложил, или в естество жене тыкал? Или удом своим чужого тыкал? Или с чужим играл до истечения?» Однако христианизация Руси была длительной и не всегда эффективной. Принимая во внимание реалии повседневной жизни, православие проявляло в некоторых вопросах (например, о безбрачии духовенства) большую снисходительность, чем католичество. Не в силах побороть бесчисленные и разнообразные пережитки язычества, Церковь была вынуждена смотреть на некоторые из них сквозь пальцы, компенсируя свои уступки неискоренимой «натуралистичности» крестьянского быта усиленным внемирским аскетизмом самой церковной доктрины.

В западной религиозной живописи, испытавшей влияние античности, человеческое тело являет взору живую плоть, закрыты только половые органы, да и те иногда показываются, хотя без намеков на эротику. Православие, следовавшее византийскому канону, более аскетично. В русских иконах живет только «лик», тело же полностью закрыто или подчеркнуто измождено и аскетично. Правда, в отдельных храмах XVII в. (церковь Святой Троицы в Никитниках, церковь Вознесения в Тутаеве и др.) сохранились фрески, достаточно живо изображающие полуобнаженное тело, однако это шло вразрез со строгим византийским каноном и было исключением из правил. Гораздо позже появляется и строже контролируется в России и светская живопись.

Строже, чем на Западе, контролировалась и народная «смеховая» культура. В западноевропейском карнавале не было разделения на исполнителей и зрителей, в нем, по выражению М.Бахтина, все активные участники, все причащаются карнавальному действу. На Руси знатные лица сами не участвовали в плясках и играх скоморохов, относясь к ним просто как к смешному зрелищу. Провоцирование смеха («смехотворение») и чрезмерный «смех до слез» считались грехом. Ограничивалась и самоотдача игровому веселью. Иностранцы с изумлением отмечали, что пляска на пиру у русского боярина была лишь зрелищем и, как всякое искусство, трудом: тот, кто плясал, не веселился, а работал, веселье же было уделом зрителей, слишком важных, чтобы танцевать самим.

Однако эти ограничения касались в основном «официального» поведения. В глубинах народной культуры всегда существовали мощные пласты эротизма, которые удивляли и шокировали европейских путешественников XYI–XIX веков. Противоречие между духовностью и бестелесностью «сверху» и грубой натуралистичностью «снизу» красной чертой проходит через всю историю русской культуры.

Сексуальные ценности и связанное с ними поведение русской деревни весьма противоречивы. С одной стороны, высоко ценилась девственность. Само слово «невеста» обозначает «неведомая», «неизвестная» (в сексуальном смысле). В русской свадебной обрядности был распространен обычай «посада»: невеста должна была сесть на особое священное место, но не смела сделать это, если уже потеряла целомудрие. Если в первую брачную ночь невеста не оказывалась девственной, ей (в некоторых местах – ее родителям или свахе) надевали на шею хомут, который символизировал женские гениталии и одновременно как бы относил согрешившую к миру животных, не знающих культурных запретов. Требование сохранения девственности предъявлялось и к жениху.

С другой стороны, в Поморье, по сведениям конца XIX – начала XX в., на добрачные половые связи молодежи родители и село смотрели сквозь пальцы. Случаи публичного оповещения о «нечестности» молодухи на следующий день после свадьбы были редки. Даже в районах, находившихся под сильным влиянием старообрядчества, довольно часты были добрачные («сколотные») дети, причем и они в редких случаях являлись препятствием к браку.

В некоторых календарных и свадебных обрядах сохранялись пережитки и элементы оргиастических праздников. На русском Севере в конце XIX – начале XX в. еще сохранялись «яровуха» и «скакания», которые уже Стоглавый собор в середине XVI в. именовал «бесовскими». «Скакания» происходили в день перед венцом в доме жениха, куда молодежь, исключая невесту, ходила «вина пить», после чего все становились в круг, обхватив друг друга за плечи, и скакали, высоко вскидывая ноги, задирая подолы и распевая песни откровенно эротического содержания. Заканчивалось веселье сном вповалку. «Яровуха» (от языческого божества плодородия – Ярилы) состояла в том, что после вечеринки в доме невесты вся молодежь оставалась спать вповалку в невестином доме, причем допускалась большая свобода отношений, за исключением последней интимной близости.

Повсеместно принятые формы группового общения молодежи («посиделки», «поседки», «вечерки» и т.д.) допускали, а порой и требовали некоторой вольности в обращении, так что девушка, чересчур усердно сопротивлявшаяся ухаживанию и шуткам, могла быть исключена из собрания. В некоторых деревнях существовал обычай «подночевывания» или «ночевки», когда парень (иногда двое-трое парней) оставался с девушкой до утра. Правда, считалось, что они при этом сохраняли целомудрие.

Очень много сексуально-эротических моментов в русском фольклоре. Многочисленные так называемые «эротические сказки» рассказывают о многоженстве героев, сочувственно описывают их сексуальные шалости, вроде овладения спящей красавицей, считают допустимым обесчестить (изнасиловать) девушку в отместку за отказ выйти замуж за героя и т.д. Язык этих произведений настолько откровенен, что до 1990-х гг. «заветные сказки» А.Н.Афанасьева и сборник песен Кирши Данилова полностью, без купюр, публиковались только за границей. Очень вольные сцены изображал народный лубок. Знаменитый русский мат, несмотря на все запреты и преследования, по сей день остается для многих россиян предметом национальной гордости, без него невозможно представить себе русский язык.

Столь резкая поляризация сексуальной культуры имела глубокие исторические корни и социальные предпосылки. Длительное существование крепостного права и сельской общины способствовало тому, что важная для Запада оппозиция «публичного» и «частного» в России была размыта, а сами ее полюсы – недостаточно сформированы. Крепостной крестьянин не был хозяином даже собственного тела, а помещику было некого стесняться. Становление цивилизованных форм социально-бытовой жизни, которое социологи называют процессом цивилизации, в России шло не только медленнее, чем на Западе, но и было теснее связано с государственной властью. Новый этикет и правила приличия обычно внедрялись и контролировались сверху, а давление в сторону унификации бытового поведения было сильнее его индивидуализации. Между тем без сложившихся и достаточно разнообразных субкультур не было базы для нормативного плюрализма, от которого зависит многоцветье сексуально-эротической культуры. Общий для всей средневековой культуры контраст между официальной, освященной церковью и государством, антисексуальной «высокой» культурой, и «низкой», бытовой культурой народных масс, в которой сексуальности придавалась высокая положительная ценность, выражен на Руси резче и продержался дольше, чем на Западе.

Естественным дополнением гипертрофированной оппозиции души и тела было резкое противопоставление «чистой», духовной или супружеской, любви и «грязной» чувственности. Их соотношение нередко описывалось в политических терминах и связывалось с «западным» влиянием. В русском общественном сознании «Запад» издавна выступает в двух противоположных ипостасях. Одни мыслители связывают с европеизацией идею индивидуализации и утончения любовных чувств и переживаний. Другие, как автор очерка О повреждении нравов в России князь М.М.Щербатов (1774), наоборот, считают западное влияние развращающим, подрывающим основы исконно-русского целомудрия и нравственности.

В России гораздо позже, чем на Западе, зародилось и получило признание рафинированное, сложное эротическое искусство, без посредства которого сексуальность невозможно включить в состав «высокой» культуры. Возникновение в России откровенной дворянской сексуально-эротической литературы и искусства в середине XVIII в., произошло под влиянием французской культуры, где эта традиция имела долгую историю. Дворянское юношество пушкинских времен смаковало уже не только Нескромные сокровища Дени Дидро и сочинения французских «либертинов», но и стихи И.С.Баркова, положившего начало традиции русской непристойной поэзии, которой отдали дань Пушкин, Лермонтов, Тургенев и многие другие классики. Но с «высокой» литературой эта традиция никогда не пересекалась.

Русская литература XIX в. создала исключительно яркие и глубокие образы романтической любви, но откровенная чувственность для нее неприемлема. Сексуальной и по определению низменной «любви к полу», как правило, противостоит возвышенно-духовная «любовь к лицу» или же спокойная, основанная на верности, «любовь к супружеству» (А.И.Герцен). Это также имело социальные предпосылки.

На Западе у эротического искусства был один противник – консервативные круги, прежде всего церковь. В России этот противник был особенно силен, опираясь не только на авторитет религии, но и на государственную власть. Но у эротики здесь был и другой противник – революционно-демократическая критика. Аристократы пушкинского времени, с детства получавшие хорошее светское воспитание, даже оставаясь религиозными людьми, дистанцировались от официального ханжества. Разночинцам, выходцам из духовной среды, бывшим семинаристам это было значительно труднее. Перенесенные в  чуждую социальную среду, они страдали от мучительной застенчивости и старались подавить волнения собственной плоти. Постоянная внутренняя борьба превращается у многих из них, как у В.Белинского, в принципиальное нравственное и эстетическое отрицание и осуждение чувственности.

Если консервативно-религиозная критика осуждает эротизм за то, что он противоречит догматам веры, то у революционно-демократической критики он не вписывается в нормативный канон человека, который должен отдать все свои силы борьбе за освобождение трудового народа. В сравнении с этой великой целью все прочее выглядит ничтожным, даже интимная лирика А.Фета, Я.Полонского или К.Случевского некоторым критикам второй половины XIX в. казалась пошлой. Социальный максимализм оборачивается активным неприятием тех реалий, из которых складывается человеческая жизнь. Художник или писатель, бравшийся за подобную тему, подвергался одинаково яростным атакам и справа и слева.

Достаточно откровенное и вместе с тем сложное эротическое искусство, будь то живопись, литература или балет, появилось в России только в Серебряном веке. Тогда же началась и философская рефлексия по поводу эротики (В.Соловьев, В.Розанов, З.Гиппиус и др.). Но эстетические и метафизические споры о природе любви и пола незамедлительно принимали политический характер. Русское эротическое искусство, в еще большей мере, чем западное, было элитарным, верхушечным. В отличие от привычной, «истинно-народной» матерщины, оно воспринималось и правыми, и левыми, как нечто болезненное, декадентское, порожденное кризисом общественной жизни, чуждое русским классическим традициям, аморальное и эстетически отталкивающее.  

Октябрьская революция усугубила эти процессы. Декадентская эротика была органически чужда рабоче-крестьянским массам, а большевистская партия видела в неуправляемой сексуальностиугрозу своей идеологии тотального контроля над личностью. Столкнувшись уже в 1920-х годах со сложными социально-демографическими и социально-медицинскими проблемами (дезорганизация брачно-семейных отношений, рост числа нежелательных беременностей и абортов, распространение проституции, заболеваний, передаваемых половым путем, и т.д.) и не сумев разрешить их цивилизованным путем, Советская власть в 1930-х гг. обратилась к репрессивным, командно-административным методам (восстановление и усиление уголовного преследования гомосексуальности, запрещение коммерческой эротики, ограничение свободы развода, запрещение искусственных абортов и т.д.) Идеологическим оправданием этой политики была уникальная большевистская сексофобия («у нас секса нет»), с резко выраженной анти-буржуазной и анти-западной направленностью. В 1930-х вся сексуально-эротическая культура – эротическое искусство, научные сексологические исследования и сексуальное просвещение – в СССР была выкорчевана.

Официально провозглашенные цели этой политики – укрепление семьи и нравственности и повышение рождаемости – не были достигнуты. Напротив, она имела эффект бумеранга. Вместо повышения рождаемости страна получила рост числа подпольных абортов, а как только аборты были легализованы – заняла по этому показателю первое место в мире. Запрещение легального сексуально-эротического дискурса неизбежно низводит человеческую сексуальность до уровня немой, чисто физиологической, животной активности. Хотя антисексуальная политика драпировалась в моральные одежды, фактически она порождала лишь цинизм и лицемерие и способствовала не столько десексуализации жизни, сколько ее обеднению. И если вначале режим мог использовать обвинения сексуального характера для дикредитации и подавления своих противников, то в дальнейшем эта политика обращается против него самого. Сексуальная жизнь стала для многих единственным убежищем от тоталитарного режима, а любые разговоры о ней – формой социального протеста. Это прекрасно показано в антиутопиях Евгения Замятина (роман Мы, 1924), Андрея Платонова (рассказ Антисексус, 1926) и особенно Джорджа Оруэлла (роман 1984). Тем более, что большевистская сексофобия шла решительно вразрез с главными тенденциями развития сексуальности в ХХ в.